Сунь спокойно прикрыл глаза, будто собирался предаться мирным размышлениям, подобно каллиграфу или поэту, на лоне великих гор и бурных речных потоков.

Через несколько мгновений Би Хун почувствовал, как какая-то странная и пугающая муть накатывает на него, давит, не дает вздохнуть, не позволяет двинуть членами, даже подумать о действии. Он неотрывно смотрел на Суня и вдруг сквозь пелену подступающего к горлу ужаса, смешанного со странной апатией к происходящему, он заметил, что Сунь сидит в какой-то синеватой дымке. Нет, это была даже не дымка, а удивительный голубоватый свет, исходивший от его тела и переходивший в интенсивное, почти желтое свечение у головы.

"Он не человек, - вяло и как-то безысходно пронеслось в голове Би Хуна, - его нельзя победить. С духами невозможно сражаться. Учитель был мудр, говоря, что я даже не сумею понять Суня, не то что победить его".

Но воля и странная стойкость, жившие в Би Хуне, казалось бы помимо сознания, заставили его вновь попытаться вернуться к действию сконцентрировать взгляд, рвануться вперед и в одном смертельном прыжке, которым так восхищались его собратья, прервать этот странный поединок, в котором еще не было нанесено ни одного удара. Но лишь мысль об этом, нет, даже не мысль, но ее тень, промелькнувшая в сознании Би стремительно, подобно тени ласточки под солнцем, заставила его содрогнуться от чудовищной боли, рвущей изнутри его плоть. Он был пленником воли Суня, он понимал, что тот может просто подойти и убить его, а "кошка Би" с его знаменитой легкостью даже не сможет двинуть рукой и примет смерть тупо и покорно.

Но тут боль отступила, а с рук и ног, казалось, свалились оковы: к ним вернулась былая сила и упругость. Би все понял: Сунь давал возможность выйти из поединка. Он вскочил на ноги, но пошатнулся, поняв, насколько он ослабел за это время - длилось ли это оцепенение несколько часов или несколько минут, он не знал.